Скрипнула железная дверь

А-а, генерал-бухгалтер,- язвительно встретил его Алмазов.- Кого решил списать в «пассив»?

Старшина, долгое время состоявший при штабе, хорошо знал биографии ординарцев и со свойственным ему чувством превосходства давал людям прозвища, на первый взгляд безобидные‚ однако звучавшие как-то особенно зло.

 

Бухгалтер обычно отмалчивался, покорно мигая близорукими глазами. Он не обратил никакого внимания на реплику старшины, откинув голову, сказал куда-то в потолок:

Ушанкину через пять минут к замполиту! - Неумело козырнул, согнутой рукой, точно смахнул с лица муху, и, покачнувшись на каблуке, вышел.

Ефрейтор продолжал перебирать струны гитары: Мысли его были далеко, в городе Кургане, в детдоме, куда его привезли мальчишкой, вытащив из подожженной кулачьем избы, в которой

погибли его родители - сельские активисты... Там, в Кургане, он закончил девять классов, там сейчас жила его одноклассница - белокурая черноглазая Шурочка Кутузова.

Ему вспомнился выпускной вечер в школьном саду, под луной и цветными фонариками, куда они с Шурочкой пришли потанцевать. И никто не знал, что для него этот вечер в школе тоже был последним. Играл самодеятельный оркестр‚ кружились пары. Одной рукой

Павлик сжимал теплую, невесомую ладонь, другой - едва касался талии.

«Павлик-журавлик,- полушутя сказала она, загадочно прищурясь.- Чего все молчишь, будто язык проглотил?»

Шурочку трудно было понять, мучительно трудно: то она ласковая, то совсем не замечает. Нравится он ей или, может быть, совсем безразличен? Да и что он ей может сказать? Дважды неудачно пытался сбежать на фронт с попутным Эшелоном. Завтра он снова пойдет на станцию, авось повезет. Но к чему говорить об этом? Может, видятся они в последний раз. И Павлик кружится с ней и все молчит, боясь спугнуть нечаянное счастье.

Ты что сегодня такой таинственный? Когда-нибудь скажу...- И тут же не выдержал, во всем признался.

Шурочка, округлив глаза, внезапно прильнула к нему, и Павлик услышал быстрый, срывающийся шепот: «Тынепременно вернешься, Павлик, я стану ждать! Только не будь таким... робким...»

И вот он уже год в полку, сначала его зачислили в несуществующую музкоманду, потом попал к писарям — кто куда пошлет - и все просился к разведчикам. Наконец-то взяли, а что толку‘? За три месяца ни одного серьезного задания.

Он старался как только мог: носил со склада мешки с провизией, в пути таскал на себе закрепленный за взводом ручной пулемет, а в короткие часы отдыха вызывался за кого-нибудь дежурить. И все понапрасну... Ушанкин, к которому Павлик питал особое, граничащее с благоговением чувство, как-то даже заметил: «Двужильный ты, Павлу-

ша»,- однако в поиск с собой не брал.

Не довольно ли бренчать, товарищ Березкин? - оборвал юного ефрейтора старшина. Он стоял в своей обычной, небрежной позе: чуть ссутулясь, полусогнув руки в локтях и заложив большие пальцы за широкий офицерский ремень. Алмазов единственный во взводе упорно называл Павлика на «вы»:- Тут, кажется, не бал-маскарад, понимать надо... невзирая на комсомольский возраст.

Ушанкин кашлянул, отнял кулак от щетинистой щеки, поднял голову: Пускай играет.

Что ж, раз начальство велит...- отозвался старшина, испытующе глянув на Березкинаг - А все же не ко времени романсы. О деле думать надо.

А я думаю! Думаю, да всё без толку, вспыхнул Павлик и отвернулся от поднявшегося с топчана лейтенанта.

Скрипнула командирская портупея: Ушанкин всегда надевал ее поверх бушлата, когда шел к Седоусу... «Сейчас они с замполитом будут обсуждать очередное задание‚- размышлял Павлик,- наверное, вызовут из дивизии разведчиков, а я опять буду чистить старшине картошку. Тьфу!»

 

Ушанкин был для Березкина слишком большим авторитетом, чтобы ефрейтор хоть в мыслях мог на него обидеться.

 

Добавить комментарий