Память осталась

Да, память осталась, но вернуть ощущение свежести, непознанности, манящей привлекательности мира он уже не сможет. Как невозможно, помня детство даже в самых мелких подробностях, стать хотя бы на минуту ребёнком.

В этот сентябрьский день Смагин на какое-то время вернулся в детство. Взрослый человек, старший лейтенант Смагин смотрел на мир взглядом новорожденного.

Впрочем, это продолжалось не очень долго. Он стремительно взрослел, возвращаясь в свое обычное состояние, в привычный мир взрослого человека. Но все же, когда прилетели на вертолете командир части и генерал из штаба ВВС Северного флота, Смагин отрапортовал с азартом четырнадцатилетнего мальчишки и на вопрос генерала о том, что он думает делать дальше, не задумываясь, с открытой детской улыбкой отчеканил, что не мыслит жизни без

авиации.

Генерал улыбнулся, но настороженность в его глазах не таяла. Смагин эту настороженность заметил, она показалась ему обидной.

Взгляд генерала - а это был прославившийся в войну и по сей день летающий летчик - можно было понять так: «Твой ответ, конечно, хорош, значит, случившееся не испугало тебя. Но с окончательными выводами повременим».

Этот взгляд генерала потом не раз вспоминался Смагину. Время, проведенное в госпитале, запомнилось Смагину чередой одинаковых скучных дней. Первые трое суток он, правда, проспал, поднимаясь только для того, чтобы поесть. Потом безделье начало мучить его. Хорошо, хоть библиотека была довольно приличная! Смагин чувствовал себя абсолютно здоровым. Нога и рука уже не болели. Скоро и синяк сошел без следа. Он так ни разу и не чихнул и не кашлянул, и постепенно то, что произошло с ним, стало казаться сном. Его раздражали ежедневные вызовы к врачам, которые точно, как генерал, улыбались, соглашались с тем, что он абсолютно здоров, но взгляд их был внимателен, точно лицо было

улыбающейся маской, из-за которой напряженно вглядывался в Смагина очень серьезный человек.

Приезжала жена и тоже будто хотела высмотреть что-то такое, о чем ему самому неизвестно. И поначалу расплакалась.

Валентин едва сдержался, но потом пошел разговор о Маринке, и жена разулыбалась, стала такой, как всегда.

Приезжали ребята из части. С этими было проще. Говорили о летных делах, и Смагину

так захотелось скорее выйти из госпиталя, стать таким же, как они.

Правда, особо строгим режимом Смагина не мучили, да и держали его недолго, всего десять дней, но при выписке вручили путевку в судакский санаторий в Крым, и хотя это была отсрочка и Смагин поворчал немного, в глубине души он был рад.

Все-таки была потребность побыть одному.

Появилось чувство,что надо найти какую-то укромную полянку в лесу, лечь навзничь на траву и, может быть, не думать даже, просто лежать и слушать шорох листьев, видеть легко бегущие, никогда не возвращающиеся облака и наконец-то понять, услышать что-то внутри себя, то бесконечно важное, что за шумом, разговорами, медосмотрами у него не было возможности услышать и понять...

С севера, где на сопках уже лежал снег, Смагин переместился в роскошную крымскую осень, прямо в бархатный сезон. Едва устроившись и распаковав чемодан, Смагин по крутой тропинке между горячих скал сбежал на пляж и, быстро надев маску и ласты, бросился в море. Ласковая, прозрачная до дна вода приняла его, закачала. Смагин набрал воздух и нырнул. На огромных валунах колыхались водоросли, изумрудные зеленухи подпускали на

расстояние вытянутой руки, кефаль серебряной молнией стреляла из-за камней. Боком уполз в расщелину крупный коричневый краб.

Смагин подработал ногами и опустился на самое дно. Глубина сдавила барабанные перепонки. Замирая, он вошел в темное ущелье между скалами, перевернулся на спину. Золотыми, медленно колеблющимися лентами тянулись к нему солнечные лучи. Серебряными искрами вспыхнула в них стайка мальков. Колыхаясь, проплыла розовая медуза с голубым крестиком посередине.

«Как же хорошо! - поразился Смагин, испытывая необъяснимую, сладкую тоску.- Вот так бы всегда!»

Он давно мечтал о теплом море, о крымском побережье, которое до последних закоулков объездил в годы работы в Симферопольском аэропорту.

В Крыму он больше всего любил суровое, без кипарисов и пиний восточное побережье. Любил выжженные до цвета солдатской гимнастерки горы, скалы, отвесно обрывающиеся в густо-синее море.

Крым всегда жил в его душе. Смагин нёс его с собой, как носят старые фотографии, при одном взгляде на которые прошлое накатывает следы легчайших прикосновений...

Крым, море были для Смагина нежданным возвращением в детство, а та сладкая тоска именно потому и возникла, что, не осознавая, он чувствовал, что возвращение это последнее. Больше такой полной и чистой радости он не испытает.

И когда Смагин это понял - детство отвернулось от него. И сразу солнце как будто умерило свой блеск и до боли чистые краски успокоились, померкли.

Смагин вышел на берег. Бросил на горячую гальку махровое полотенце и лег лицом вниз. Пляж мерно гудел разговорами. разноголосицей транзисторов, слышался стук мяча, медленные волны шевелили гальку.

Смагин затих, затаился. Постепенно внешние звуки отступили. Валентин пристально, как врачи в больнице, как тот летчик-генерал, стал всматриваться в себя. Он знал теперь - смотреть надо. Что-то появилось в душе. Оно невидимо, но оно есть. Понять это очень-очень важно. От этого зависела будущая жизнь.

Добавить комментарий