Он боролся с лодкой

 Он боролся с лодкой 

Он боролся с лодкой как с живым враждебным существом. Он ругался страшными словами, он ненавидел себя и свою слабость.

Но он не слышал своих слов - они бесследно пропадали во вновь открывшемся рёве бури и жестких ударах горько-соленой воды, от которой он беспрерывно кашлял, захлебываясь.

Он боролся с лодкой

И все же эта злость была очень горячей, если постепенно он начал чувствовать руки и ноги, если мышцы его налились болью, значит, к оцепеневшим от холода мышечным волокнам возвращалась способность сокращаться.

Довольно долго продолжалась эта борьба и кончилась тем, что Смагин забрался в лодку. И теперь, когда волна подняла его на высоком гребне, Смагин увидел проблеск света.

Это произошло за какое-то мгновение до того, как вставшая на

дыбы лодка выскользнула из-под него и Смагин оказался под водой. Но вспышка света осталась на сетчатке его глаз, застыла,отпечаталась. Смагин видел ее даже под водой и потом, когда вынырнул в глубоком провале между волнами.

Он испытывал сейчас что-то вроде невыносимого зрительного голода. Глаза его, сумевшие вырвать из темноты крохотную частицу жизни, требовали еще и еще. Он не думал, что это за свет, что он может обещать ему. Смагин хотел только одного - снова увидеть его, соединиться с ним хотя бы еще на миг.

Он забрался в лодку. Теперь это удалось ему намного легче. Он с величайшим напряжением вглядывался в темноту. Он желал одного, увидеть. Припасть глазами, а уж потом...

Но не увидел. То ли волны были недостаточно высоки, то ли другие, более высокие, закрывали. «Может, это корабль, и он ушел?» Эта мысль была ужасна.

Его опять раз за разом выбрасывало из лодки, он снова влезал в нее и смотрел в темноту, в ту сторону, куда неслись волны.

Он был вознагражден. Не один, сразу два огня внезапно открылись почти прямо по курсу. Первый - градусах в 10, второй градусов в 30 слева. Затем огни появлялись поодиночке, и только очень редко, на особенно высокой волне, которая обычно опрокидывала лодку, Смагин опять видел два огня.

Тот, что перед ним,- ярче, левый-слабее, может, просто дальше.

Большой Смагин назвал Любой, поменьше-Маринкой. Он сделал это бессознательно, не задумываясь. Голова его в тот момент была занята иными расчетами. Смагин старался определить, приближается он к огням или нет. Собственно, уже одно то, что раньше огней не было, говорило - он к ним приближается. Но абсолютным подтверждением могло стать то, что огни эти настолько поднялись над волнами, что стали видны постоянно.

Теперь, когда Смагина выбрасывало из лодки, он забирался в нее почти с первой попытки. Похоже, что силы могут не только уходить, но и возвращаться.

Через некоторое время Любин огонь стал светить постоянно. Маринкин пропадал теперь редко и стал как будто ярче. Смагина, кажется, слегка сносило к нему.

Сомнений нет. Там берег! Свет маяка, и его довольно-таки быстро несет к ним.

Ценность этого открытия просто не с чем было сравнить. Разве что с самой жизнью, ибо тем, что он жив, Смагин был обязан этим огонькам. А когда Любин огонь стал виден постоянно, Смагин попытался рассчитать расстояние до него. Никакого, хотя бы относительно

надежного инструмента, у него не было. Но было одно воспоминание. Вот докажи теперь, какие сведения нужны, а какие не нужны в жизни.

Где-то, когда-то, сейчас и не вспомнить, Смагин вычитал, что самый высокий из всех маяков Северной Америки на мысе Гаттерас. Его огонь, поднятый на высоту 208 футов, посылает свой свет на 23 морские мили. Такой вот факт. За всю прошедшую жизнь это знание ни разу не понадобилось Смагину. Теперь оно стало исходным для расчета, при помощи которого он попытался определить хотя бы приблизительно расстояние от берега.

Без особых затруднений Смагин перевел мили в километры, и получилось, что свет большого маяка на мысе Гаттерас видно за 41 километр от берега. И это при высоте маяка почти в 71 метр. Безусловно, самые высокие маяки здешнего побережья не могли достигать даже половины этой высоты. Значит, расстояние до берега не превышает двадцати километров.

 

Добавить комментарий