Коноплев идет на выручку

Только позже, обдумывая и оценивая все происшедшее, я представил себе душевное состояние Коноплева. Не было у него и быть не могло уверенности в благополучной посадке. На такой совершенно не приспособленной площадке, ничего не стоило угробиться. И все же

он снижался, готовый разделить нашу с Зименко судьбу. Снижался, понимая, что серьезно рискует, находится на волосок от смерти.

Крепись, Володя! - повеселев, ободрил я 3именко.- Выкарабкаемся...

 

Он молча смотрел на меня остановившимся взглядом и, страдальчески морщась, держался за простреленную грудь. Широкое, с румянцем во всю щеку лицо его осунулось.

Плотный, приземистый, он казался мне невероятно тяжелым. Дело прошлое, но я, признаться, порядком намучился, пока дотащил его к тому месту, где приземлился Коноплев.

Когда я опустил товарища на влажноватую землю, он стал восковатожелтым, неузнаваемым. «Умер, что ли?»испугался я, но Володя слабо застонал, и с души у меня свалился камень. Ранение тяжелое, но парень он крепкий, выдюжит. Быстрее бы только в госпиталь определить.

Зименко облизнул запекшиеся губ и поманил меня рукой. Комаидир,- едва слышно про-

шептал он,- напиши моим... Пусть знают, что в последние... последние минуты

думал я... И слушать не хочу! - сердито перебил я его.- Какие еще там последние

минуты, и слышать не хочу! Выбрось эти мысли из головы.

Общими усилиями, как можно осторожней, чтобы не причинить раненому излишних страданий, затащили его в заднюю кабину. Туда же, сам не пойму как, втиснулся и я. Затаив дыхание, словно это могло что-то изменить, скорчился в три погибели, стараясь занимать как можно меньше места.

Потопаем, братцы! - выкрикнул Коноплев и дал газ. Но самолет еле-еле пополз по податливо-мягкому грунту. Все наши ребята, в том числе и Коноплев, имели немалый опыт взлетов и

посадок с площадок, которые весьма условно можно называть аэродромами. На самом деле обычный луг или поле, кое-как приглаженное катками.

А сколько бывало, что в дождливую погоду земля на таком аэродроме раскисала и самолеты буксировали тракторами к взлетным дорожкам. И сейчас, много лет спустя, помню, как болезненно сжалось у меня сердце, как ужаснулся, представив, что «шестерка» не взлетит. Я не знал, на что и решиться. Если уж нам с Зименко не повезло, то не должен и Коноплев со своим стрелком пропадать! Они и без того сделали все, что было в их силах. Сейчас вот вылезем, облегчим машину, и они смогут взлететь, смогут спастись. Я уже собрался выложить все это Коноплеву, как мотор развил максимальные обороты, отчаянно взревел, точно осознавая, в каком труднейшем положении мы очутились.

Перегруженная машина медленно, как бы через силу, двинулась вперед, все увеличивая скорость. Самолет раздругой подпрыгнул на кочках и я обрадованно почувствовал - летим.

«Вырвались! Спаслись!» - ликовал я, едва сдерживаясь, чтобы не закричать от безмерного счастья. Внизу стучал вражеский пулемет, но мы были уже

далеко.

Помните слова Тараса Бульбы у Гоголя: «Нет уз, святее товарищества!

Отец любит свое дитя, мать любит свое дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то, братцы: любит и зверь свое дитя. Но породниться родством по душе, а не по крови, может один только человек. Бывали и в других землях товарищи, но таких, как в Русской земле, не было

таких товарищей». Прекрасно, душевно сказано...

На следующий день после всех этих событий я чуть свет поехал в медсанбат, Володю Зименко проведать. Повидаться хотелось, руку ему пожать, ободрить, утешить, привет от ребят передать. И майор Ластовец наказал:«Скорейшего выздоровления ему, Шляховой, от меня передай. И скажи, что ждем его, с дорогой душой примем».

Только осечка вышла. К большой своей досаде, не застал я Зименко в медсанбате, в тыловой госпиталь увезли его.

Грустно стало мне от этого известия, до того грустно, что и передать невозможно. Иду, ссутулившись, мимо крытой соломой хаты, где раненые помещались. Окно приоткрыто, и ко мне донеслись слова про второй фронт.

Наболевший был для всех нас этот вопрос, и я невольно остановился, прислушался. «Может, какое новое сообщение по радио передали?» - с надеждой подумал.

А кто-то в хате вовсю союзников честил. Говорил тот человек громко, сердито. Напряженно звеневший окающий голос его показался мне удивительно знакомым. А вот чей он-никак не

припомню. Отошел я от той хаты шагов на двадцать, а потом повернулся через левое плечо и бегом обратно. Не мог я уйти, не выяснив, чей это знакомый

голос. Такой уж у меня характер.

Поднимаюсь на низенькое скрипучее крыльцо с несколькими покосившимися пружинящими ступеньками, рывком открываю дверь и вхожу внутрь. На узких солдатских койках раненые, да за, столиком один, наголо стриженный, в синем байковом халате, с газетой в руках.

Увидел я этого скуластого, с энергичным подвижным лицом парня и глазам своим не поверил. Ложкин! Тот самыйСергей Ложкин, с которым на «кукурузнике» вместе летали!

Сергей удивился не меньше, чем я. Несколько минут он, часто моргая, счастливо улыбался, затем вскочил с табурета и бросился ко мне.

Вот так встреча! - хрипловато закричал.- Правду говорят, что земля тесная!

Мы по-братски обнялись, и не знаю, как у меня, а у Сереги подозрительно задрожали губы.

Раненые зашевелились, приподнялись на койках. Кое-кто, откинув серое госпитальное одеяло, опустил ноги на свежевымытый пол. Любопытно стало им, что за человек заявился. Посыпались вопросы - что нового, как там, на передовой.

Но Сергей не дал мне и рта открыть. Имейте совесть, братцы! Больше года командира своего не видел. Потолковать дайте!

Вышли мы из избы и присели на почерневшем от дождя и старости бревне. Говорили, признаться, возбужденно и довольно сумбурно, то и дело перебивая друг друга.

Я узнал, что Сергея в ночном полете ранило, сейчас он в команде выздоравливающих и послезавтра убывает в запасной полк.

Нашу часть другому фронту передали, где уж там искать ее будешь, с грустной полуулыбкой рассказывал Ложкин.-А я не в больших чинах, всего-навсего сержант, так что придется служить куда направят... Прибуду на место, напишу...

Слушал я его, и мысль возникла. А не хочешь ли воздушным стрел-

ком ко мне перейти? - говорю.- Когда там еще Зименко вернется, да и вернется ли, это вопрос будущего. А нам воевать за себя и за него. Не сегоднязавтра новую машину получу, и очень

хотел бы тебя в экипаже видеть. Бумагу напишем, затребуем тебя из резерва.

Ваня... Иван Васильевич, дорогой ты мой командир! - одновременно и растерянно и обрадованно выпалил Ложкин, не сводя с меня блестящих глаз.- Да я... да я бы... - Он повел головой, словно просторный воротник халата стал тесен, и сдавленным голосом сказал: - Спасибо, командир, большущее спасибо!

Попрощались мы, и я, часто оглядываясь, ушел, а насчет Зименко ну будто в воду смотрел. Выходили его врачи... нет, не выходили, а из лап смерти вырвали. Только воевать ему большие не пришлось - списан по чистой. Сергей же стал летать со миной воздушным стрелком.

 

Добавить комментарий