Из любопытства ...

 Из любопытства ...

Именно из любопытства он ремонтировал по всему гарнизону телевизоры, радиоприемники и даже заграничные магнитофоны, за которые отказывались браться квалифицированные мастера.

Из любопытства ...

Понятно, там работа коммерческая, потому мастер и не желал иметь дело с незнакомыми схемами. Да и охоты, видимо, у них не было разбираться в секретах зарубежных фирм. Валентину именно это доставляло удовольствие...

Смагин почувствовал, что его неодолимо клонит в сон. Даже волны, то и дело закрывавшие с головой, не могли прогнать сонную одурь. Он чувствовал, как цепенеет тело. Мышцы затвердели и потеряли чувствительность. Он почти не ощущал рук и ног. Он всего себя перестал чувствовать. Но это было совсем не больно, не страшно, и стоило только... разжать руки, расслабиться, и стало бы совсем легко, тихо. Все равно что засыпать. Погружаться в сон. Проваливаться в него все глубже и глубже и, наконец, слиться совершенно с прекрасным покоем, раствориться в нем.

Он понимал цену такому сну. Знал - это смерть. Но смерть не пугала, она была мягкой и ласковой, она надвигалась, заботливо окутывая, в ней была нежность. Этому невозможно было противиться. И все-таки что-то мешало. Что-то цепляло и царапало.

Почти не больно, почти не слышно, как очень далекий крик, который и не слышишь, а все равно он тревожит не звуком уже, какимито неведомыми волнами, что идут от живого к живому.

Он не мог забыть тех двоих, что безмятежно спали сейчас в одной кровати. Они еще ничего не знали. Смагину даже подумать больно было, какой ужас и какое горе испытают они, если узнают. Их боль, которой еще не было, мучила его. Собственной боли он не чувствовал, но та, будущая боль, жила в нем. Она не давала разжать руки и отпустить все время рвущуюся от него лодку. Он слышал их крик, хотя он еще не прозвучал. Слышал, и у него уже сейчас разрывалась душа.

«Если рано утром меня найдут, то они узнать ничего не успеют» - подумал Смагин. Дочка уйдет в садик, жена на работу, а он в это время вернется домой. Вернется и сразу перепаяет тот блок. из-за которого барахлила схема. Жена придёт на обед увидит его с паяльником у стола и скажет, как обычно, мол, иногда надо и дома хоть что нибудь сделать, а он тоже, как обычно, притворится, что не слышит... А потом... Он ляжет спать и проспит наверняка целые сутки.

Сон наваливался на Смагина. Если раньше он плавал невесомым туманом, то теперь стал ощутимо тяжел. С ним приходилось бороться. Сон властно отгораживал человека от мира,с этим ничего нельзя было поделать. Смагин уже почти совсем не чувствовал холода, не слышал рёва ветра, не ощущал ударов волн. Все это было где-то, а он под тяжестью сна опускался в абсолютную тишину, в темноту, которая была непроглядней осенней полярной

ночи...

Он проваливался все глубже, все слабее цепляясь, все равнодушнее слушая тот немолкнущий будущий крик.

Жизнь вытекала из него тонкой струйкой тепла и бесследно растворялась в массе ледяной воды, разлившейся вокруг без берегов и границ...

Что-то внезапно кольнуло, и погружение приостановилось. Что-то опять мешало. Не крик. Его Смагин уже не слышал. Окоченевшее тело не отзывалось, не болело. Тут было другое. Вот снова, прорвавшись сквозь километровый слой сна, до Смагина дошло, что это, кажется, была вспыщка света!

Теперь он почувствовал боль, невероятную усталость, тяжесть каменно сведенных мышц. Оцепенение, из которого он вырвался, мстило болью и мукой. Но гораздо хуже то, что никаких огней ни впереди, ни сзади не было, и тогда он, Поразившись самому себе

ведь только что шевельнуться не мог, начал карабкаться в лодку.

Несколько раз она вырывалась, но он подтягивал ее к себе и снова лез, бесконечно медленно двигая окаменевшими руками и ногами.

 

Добавить комментарий